лучшие стихи на французском

Невысокий, с лохматой бородой, какую французы называют inculte <косматая (фр.).>, с обвисшими усами, скуластый, с монгольской прорезью глаз, он мало походил на француза, на «европейца». Его непочтенная жизнь — расточительство, скитальчество, пьянство, взрывчатость, приведшая к стрельбе в Артюра Рембо и к тюрьме, — также ничуть не соответствовала требованиям буржуазной респектабельности, — и об академическом кресле он, первый лирик своей эпохи, не смел и мечтать. И стихи он писал странные. Франция привыкла к похожим на парад наполеоновской гвардии поэмам Гюго, с их изумительно чёткой и победоносной поступью, с золотыми эполетами сверкающих рифм, в медвежьих киверах головокружительных метафор. Франция любовалась строфами Готье, похожими на ювелирные витрины, где эмаль, золото и самоцветы в брошках, браслетах и парюрах имитируют бразильских бабочек и провансальских стрекоз. Франция почтительно зябла на мраморных форумах Леконт де Лиля и слегка задыхалась в оранжерейном тепле его тропических пейзажей. Великий Бодлер прошел непонятым, напугав прокуроров, привлекавших его к суду за «безнравственность» его стихов, и академиков, называвших его взвешенные на химических весах образы «плоскими» и «безвкусными». В критике доминировал бескрылый позитивизм Тэна и католическая свирепость Барбе д’Оревильи; в науке торжествовало радостное «et semper ignoratimus!» («и никогда не будем знать!») Дюбуа-Реймона; в политике догнивал режим Второй империи, чтобы — после смрада Седана и кровавых озёр расстрелянной Коммуны — превратиться в Третью республику, «республику без республиканцев», которая, в свою очередь, проблагоухала помойкой «Панамы» и гноищем дрейфусовского процесса… Таков литературный, культурный и политический фон, на котором вырисовались странные очертания поэзии Верлена, абсолютно новой, не похожей ни на что и, конечно, непонятой и презренной в течение многих лет. Его книги печатались тиражами в 500 экземпляров, да и те не продавались, в то время как стишонки Поля Деруледа, эта пена без Афродиты, расходились по сто и по полтораста тысяч экземпляров…

А когда молодежь конца восьмидесятых годов вдруг нашла его, влюбилась в него, провозгласила его «королём поэтов» и своим вождём и мэтром, он весь уже был в прошлом, сломленный своей жизненной катастрофой, сбитый с толку клерикалами, отравленный «зеленоглазым дьяволом», полынною водкою. И он сознавал, что «кончен». Он спросил однажды у одного из своих молодых друзей и поклонников, как ему нравятся последние его, Верлена, стихи. И выслушал жестокий ответ: «Мэтр, вы так много написали для нашего удовольствия; вы вправе писать теперь для своего». Но именно удовольствия Верлен уже не получал, он лишь мечтал о «настоящих стихах»:

Внешняя биография Верлена не сложна.

Он сын французского офицера невысоких чинов, родился в Меце, в раннем детстве кочевал с отцом и матерью по разным гарнизонам; в 1851 г. отец вышел в отставку (возможно, в связи с узурпаторством Наполеона III), семья поселилась в Париже, Верлен был отдан в пансион и посещал классы лицея Бонапарта (переименованного в лицей Кондорсе, потом в лицей Фонтана и вновь Кондорсе). В 1862 г. среднее образование было закончено, Верлен получил звание бакалавра и записался на лекции в училище правоведения, но занимался там лишь два или три семестра. Далее он поступил на службу — сначала в страховое общество, затем в одну из парижских мэрий, а потом перешел в городскую управу, где работал до лета 1871 г. Отец его умер в конце 1865 г., сильно подорвав неудачными коммерческими предприятиями имущественное положение семьи (мать Верлена имела значительное состояние, доходившее вначале до 400 тысяч франков, около 150 тысяч рублей золотом, но ко дню её смерти в 1886 г. у неё уже не оставалось ничего). В 1869 г. Верлен познакомился с некоей Матильдой Мотэ, ничем не замечательной буржуазкой, и осенью 1870 г., в первые недели франко-прусской войны, женился на ней. Семейная жизнь скоро осложнилась. Явное несоответствие интеллектуального и культурного уровня не дало возможности супругам стать друзьями. Кроме того, Верлен уже тогда был привычным потребителем алкоголя, и это повлекло ряд семейных конфликтов, учащавшихся и усугублявшихся.

В дни Коммуны Верлен не покинул, как многие другие чиновники, ставшие на путь саботажа, своей должности в городской управе и, таким образом, стал «коммунаром». Впрочем, со многими деятелями Коммуны, в том числе с будущим её грозным прокурором Раулем Риго, он был знаком ещё в студенческие годы, встречаясь на лекциях и в кабачках, а с некоторыми, как Ксавье Рикар, дружил. По ликвидации Коммуны Верлен, опасаясь репрессий, покинул службу и Париж, но жил, притаившись, в семье тестя.

К этому времени относится его знакомство и дружба с Артюром Рембо, приведшая к катастрофе. Рембо, тогда ещё семнадцатилетний юноша, но уже определившийся как зрелый и замечательный поэт, после нескольких неудачных побегов из родительского дома (его семья жила в Шарлевилле) в Париж, прислал Верлену, единственному, кого он «признавал» из современных поэтов, свои стихи и просил у него гостеприимства. Верлен пришел от стихов в восторг и распахнул перед юным поэтом двери своего дома. Рембо поселился у Верлена. Это внесло новый разлад в семейную жизнь последнего. Рембо отличался тяжелым характером, был груб, неуживчив и взрывчат; Верлен же нашел в нём ту родственную душу и то понимание, которых ему недоставало. Друзья проводили время в бесконечных прогулках, беседах, попойках, в результате чего отношения Верлена с женой разладились вконец. После ряда тяжёлых сцен решено было, что супруги на время разъедутся чтобы «отдохнуть друг от друга». Мать Верлена согласилась снабдить сына деньгами для путешествия. Верлен и Рембо отправились в Бельгию (летом 1872 г.), — затем в Лондон, где прожили до весны. Они вели весёлую бродяжническую жизнь, писали стихи, беседовали и, конечно, пили. Верлен, впрочем, часто встречался с жившими в Англии эмигрантами-коммунарами, а Рембо усердно изучал английский язык, что ему пригодилось в дальнейшей его скитальческой жизни.

В это время жена Верлена начала в Париже дело о разводе, чем Верлен был до крайности потрясен.

Несколько лет Верлен жил в Париже, ведя утлое и необеспеченное существование, безуспешно пытался вновь устроиться на службу и потом внезапно опять решил «сесть на землю». Снова был куплен клочок земли, и Верлен поселился вместе с матерью в деревне. Дело шло плохо. Верлен много пил, отношения его с матерью стали портиться, и однажды разыгралась тяжелая сцена, во время которой Верлен грубо обошелся с матерью. В дело вмешались третьи лица, и Верлен вновь попал под суд и сел на месяц в тюрьму.

Из тюрьмы он вернулся в Париж, и начался последний период его жизни — период бродяжничества, пьянства, нищенства (вскоре умерла его мать, и последняя опора его исчезла), растущей славы и углубляющегося творческого упадка. Верлен становится «богемой» в полном смысле этого слова, завсегдатаем кабаков, постоянным пансионером госпиталей, куда его в первые годы безденежья помещали влиятельные друзья. Он — помимо молодых поэтов, внемлющих ему как оракулу, — водит компанию со всяким сбродом, делит жизнь с подозрительными женщинами, живет на чердаках и в подвалах и весь свой, уже немалый, хотя нерегулярный, заработок тратит на алкоголь.

А слава его приобретает уже бесспорные очертания. В 1894 г. Скончался Леконт де Лиль. Журнал «La plume» предложил поэтам избрать ему «преемника», «короля поэтов». Поэты откликнулись, и большинство голосов получил Верлен (77 против 38, поданных за Эредиа). Но «корону» пришлось ему носить недолго. Уже давно больной артритом, он умер 8 января 1896 г.

Похороны его приняло на себя правительство, и в речах, произнесённых над его могилой, его уже называли великим.

Литературное наследие Верлена достаточно обширно: 30 книг стихов и прозы, сведенные в шесть объемистых — по 400-500 страниц — томов Полного собрания сочинений.

Достоинство этих книг далеко не равноценно. Прежде всего проза Верлена имеет лишь историко-литературное и биографическое значение. Его «Исповедь», «Мои тюрьмы», «Мои госпитали» являются ценным, хотя не бесспорным, биографическим источником. Его «Записки вдовца» представляют собою собрание фельетонов на разные темы, зарисовок, рассуждений о самых случайных предметах — вроде хвалебного слова искусственным цветам и т. д. Это не лишено интереса, это дает штрихи к образу Верлена, это кой в чем обогащает наши знания (например, статья о сборниках «Современный Парнас», дающая почувствовать литературный «воздух» эпохи), но всё это — для историка литературы или для литературного гурмана. Его «Проклятые поэты» — характеристики Корбьера, Рембо, Малларме, Марселины Дебор-Вальмор, Вилье де Лиль-Адана и самого Верлена (под маскою «Бедного Лелиана»: Pauvre Leiian — анаграмма из Paule Vferiaine) — стилистически блестящие, неглубоки и неприятно жеманны. Его новеллы «Луиза Леклерк», «Папаша Дюшатле», «Верстовой столб» изящны, не лишены выдумки, но «таких новелл» написаны сотни, их «умеет писать всякий».

Среди сборников стихов многие не заслуживают никакого внимания. Сюда в первую очередь относятся такие книжки, как «Плоть», «Женщины», «Оды в её честь», — и не потому, что эротические стихи, а потому что это грубые и безвкусные стихи; по сравнению с эротикой элегий Парни или «сказок» Лафонтена они — надпись на заборе. Досадное чувство вызывают «Эпифаммы» и «Инвективы», где собраны часто грубые, часто плоские и почти всегда несправедливые нападки на поэтов и других деятелей, — плоды минутного раздражения или пьяного юмора. Некоторые книги, как «Счастье», «Любовь», «Элегии», наполнены слабыми стихами увядающего поэта, ставшего болтливым, манерным, сентиментальным. Особое место занимает книга «Мудрость», написанная в тюрьме. Ее прославили как одну из прекраснейших книг Верлена. Действительно, она отличается исключительно чистым языком, выдержанным единством тона, в ней есть несколько непревзойденных прекрасных стихотворений. Но в целом она производит тягостное впечатление: это лирика раздавленного и перепуганного человека, кинувшегося искать утешения и защиты у религии и старающегося задобрить «высшие силы» своей кротостью, покорностью, благоговением перед самою тюрьмой. Могучий механизм стиха и слова в ней смазан приторно благоухающим елеем.

Но несколько книг — драгоценнейшее достояние мировой поэзии, первоклассные произведения гениального мастера, не только прекрасные сами по себе, но, как радиоактивная руда, излучившие свою творческую энергию во многих других поэтах, вызвавшие к жизни многое и многое в поэзии последнего полувека и продолжающие влиять и сейчас.

Гениальность Верлена в том, что ему было дано увидеть и ощутить мир совершенно по-новому, но так, как стали видеть и ощущать его последующие поколения поэтов, вплоть до наших дней. Я сказал бы, что он взглянул на мир глазами Каспара Гаузера. Каспар Гаузер… Мало кто сейчас знает о нём. В 1828 г. на улицах Нюрнберга появился мальчик лет шестнадцати; он плохо говорил; он плохо ориентировался в пространстве; он был крайне чувствителен к свету; он не знал, что солнце закатывается не навсегда; кожа на его пятках была так же нежна, как на ладонях. Выяснилось, что этот подросток с самого раннего детства содержался в заключении в темном подвале, общался лишь со своим тюремщиком; не знал, что есть мир, небо, другие люди. Потом его привели в Нюрнберг и бросили на улице. В мальчике приняли участие, устроили его. Были предприняты — безуспешные — розыски, чтобы дознаться, кто он и почему над ним совершили то, что совершили. Розыски эти, видимо, встревожили кого-то, и в 1833 г. несчастный юноша был предательски убит ударом кинжала. О нём написано много книг, но тайна так и осталась нераскрытой… Верлен как-то отождествил себя с этой загадочной и грустной фигурой (см. стихотворение «Каспар Гаузер поет» — в кн. «Мудрость»). И он был в значительной мере прав. Он пришел в наш необычайно сложный и страшный мир, все видя и чувствуя и не умея в нём определиться. Всякое миропонимание, правильно оно или ошибочно, всегда есть ориентировка и установление тех или иных иерархий и систем, подлинных или иллюзорных. Мы «расставляем» в нашем сознании вещи, людей и явления в том или ином порядке — по их «ценности» или «значительности». Но Каспар Гаузер, выйдя из подвала и впервые соприкоснувшись с миром, не знал, что важнее и интереснее: солнце или чувство голода, бегущая собака или боль в пятках, колокольный звон или городской голова. Но он видел, чувствовал и слышал это всё вместе — самыми чувствительными глазами, самым обостренным слухом, самой нежной кожей…

Вот так и Верлен. Это основное свойство его поэзии: комплексность переживания и взаимопроникновение острейших и тончайших впечатлений при полном отсутствии «иерархизирования». Утонченнейшая наивность или наивнейшая утонченность пронизывает поэтические концепции лучших его стихотворений.

Это свойство коренится, конечно, в психике Верлена, «вечного ребёнка», но питательной средой для него явилась социальная атмосфера конца XIX и начала XX века, веяние которой он уловил много раньше, — чем и объясняется его непризнание людьми его поколения и головокружительный успех у поколения более молодого. Эта атмосфера есть атмосфера грандиозной борьбы исторических сил, в первую очередь труда и капитала и во вторую — капиталистических группировок, причём эта борьба втянула в свое магнитное поле буквально все элементы жизни, начиная от больших философских концепций и кончая «проблемами» тенниса. Обмениваются ли Жорес и Клемансо парламентскими ударами, ставит ли публика на «англичанина» Ретца или на «француженку» Септр в тотализаторе на Лоншанских скачках, ругается ли Сезанн с руководителями выставок в «Салоне», — всё это формы великой Борьбы. А лихорадочная жизнь больших городов, всевидящая и оглушительно орущая пресса, непрерывно мелькающие сенсации и «злобы дня» — смерчем врываются в человеческое сознание, властно требуя от него утверждений и отрицаний, восторгов и ненавистей. Отсюда и «кризис сознания» у представителей промежуточных социальных групп. Но надо признать, что и при самой устойчивой идеологии и уверенной жизненной самоориентировке личность всё же оказывается во власти смутных и нерасчлененных реакций при соприкосновении со многими и многими жизненными явлениями. Правоверный католик и воинствующий материалист одинаково могут «признавать» (или «не признавать») Родена, одинаково испытывать (или не испытывать) чувство необъяснимой грусти при созерцании осеннего заката и т. д. И Верлен утвердил правомерность смутного и нерасчлененного, полифонического и полихромического восприятия мира, сделав мгновенное переживание поэтическим объектом.

Это оказалось мощным освобождающим фактором в сфере внутренней жизни человека. Пусть поэтические «дети» и «внуки» Верлена переживали не то, что переживал он, но переживали они приблизительно т а к, как он. В одной из своих полемических статей Верлен сказал о «непогрешимости» (вспомним, что парнасцы стремились быть именно «непогрешимыми», impeccables в своем мастерстве), что она есть нечто «удушающее». И в самом деле: великолепные в своей законченности и досказанности строфы Готье или Леконт де Лиля приводят нас в восторг, несколько тяготеют над нами, порою тяготят нас. А чтение Верлена дает ощущение нашей внутренней свободы, чувство непосредственности переживания. Недаром сказал он, что «всего милее песня хмельная, где Ясное в Смутном сквозит едва». Ведь этой формулой определяется состояние нашего сознания почти в каждый момент его деятельности.

Есть сербская сказка, герой которой был наделен чудесным даром: каждый в нём видел себе подобного, — воин воина, рыбак рыбака, тигр тигра. Верлен очень его напоминает…

Верлена называли «декадентом», «упадочным поэтом». Нет заблуждения более смешного. Ну, конечно, он называл себя «рожденным под знаком Сатурна», в юношеских стихах восхвалял «мадам Смерть» (Ленский тоже «пел поблеклый жизни цвет без малого осьмнадцать лет»), он любил говорить о «меланхолии» и сравнивать себя с Римом времен упадка. Но поразительно, что никто не усмотрел в этом протеста против буржуазного самодовольства, мертвенного в своей повседневной деловитости, не понял, что если поэту противно жить «в этом мире лживом, нечистом, злобном, некрасивом», то, крича об этом, он уже борется за иной светлый мир! Пусть он рисовал мрачные пейзажи, — этим он вызывал жажду иных, светлых. Очень хорошо сказал в «Театральном разъезде» Гоголь: «Разве всё это накопление низостей, отступлений от законов и справедливости не дает уже ясно знать, чего требует от нас закон, долг и справедливость?» И когда читаешь стихи Верлена с подчеркнуто социальным звучанием — его великолепный «Ужин», его потрясающей силы поэму о коммунарах «Побежденные», его «Хромой сонет» и «Калейдоскоп», где выражено предчувствие неизбежных социальных катаклизмов, — разве не становится ясным, что его проклятия Действительности есть мечта об Идеале? Пусть он, замученный и раздавленный, метался из стороны в сторону, ища прибежища даже в католицизме, — он страстно любил жизнь и красоту и умел находить то и то в самых ничтожных порою малостях.

И вот эта жадность к жизни, умение лирически влюбляться в любой пустяк, и отсюда — умение петь всеми словами, от самых возвышенных до самых грубых, — дали могучий освобождающий толчок всей последующей поэзии. Произошло «тематическое раскрепощение». И когда Верхарн изображает скотный двор или молочный погреб, лабораторию или банкира, который «решает судьбы царств»; когда парижанин Луи Арагон пишет балладу о «27», казнённых Колчаком в Надеждинске; когда Багрицкий рисует витрины МСПО, где «круглые торты стоят Москвой в кремлях леденцов и слив», — этот тематический размах идёт от Верлена. Когда Ришпен слагает «Песни нищих» на жаргоне ночлежек и кабаков, а Блок в «Двенадцати» воспроизводит ритмы и словарь фабричной частушки, — эта языковая радуга идёт от Верлена.

Верлен первый дал урбанистические стихи. Верлен первый дал индустриальный пейзаж. Верлен первый осуществил социальную патетику без оскорбительной «жалости» к «униженным и оскорбленным», как то было у Гюго. Гюго обращался к сытым: «Посмотрите на бедняков и пожалейте» (поэма «Веселая жизнь» в «Возмездии»); Верлен обращается к голодным: «Восстаньте и отомстите!» («Побеждённые»). И эти мотивы победоносно прошли по всей передовой поэзии от Верхарна до Маяковского.

О художественном совершенстве стихов Верлена, о его новаторских образах, ритмах, звукозаписи можно написать целое исследование, — и вся его поэтика, в том или ином преломлении, оказалась усвоенной его учениками, и в первую очередь великим Верхарном.

Верлен переведён на все европейские языки и многие азиатские, и это само по себе свидетельствует, что лучшие его книги навсегда вошли в алмазный фонд общечеловеческой культуры.

Поэма «Le Voyage» написана Бодлером в зрелом возрасте: в 1859 г. ему исполнилось 38 лет. Это возраст зрелости даже и для обычного человека, а для Бодлера с его необычайно интенсивной внутренней жизнью — это возраст подведения жизненных итогов.

Как будет показано ниже, перевод отличается от подлинника расстановкой смысловых акцентов, а местами и по смыслу, и прежде всего эмоциональным строем цветаевского языка, щедро использующего авторские тире и игру смысловых оттенков слова, далеко не всегда совпадающую с французским оригиналом. Марина Цветаева меняет смысл отдельных строф, вводит, усиливает или убирает смысловые акценты, переводит в отдельных случаях не строки оригинала, а реалии, которые в них упоминаются, добавляет ассоциации, которых нет — и не могло быть — в оригинале. Возможно, рассматривать «Плавание» как переложение «Le Voyage» мешает то обстоятельство, что часть строф передана удивительно точно — в полном соответствии со смыслом и духом оригинала. В частности, таким образом переведён конец поэмы.

«Pour l’enfant, amoureux de cartes et d’estampes,»
L’univers est son vaste appétit.
Ah! que le monde est grand à; la clarte des lampes!
Aux yeux du souvenir que le monde est petit!»

«Для ребёнка, любящего карты и эстампы,
Вселенная равна его обширному аппетиту.
Ах! Как мир велик при свете лампы!
В глазах памяти как мир мал!»

Во 2-й строфе М. Цветаева создаёт более конкретно-насыщенный образ, чем в оригинале: ненастный день отплытия, скрежещут поднимаемые якоря, путешественники всходят на корабль. Абстрактное — и очень свойственное Бодлеру — сопоставление внутренней бесконечности с видимой конечностью обретает в цветаевском переводе конкретно-зримое воплощение, ибо когда человек всходит на корабль, то взор его обращается к конечно замыкающей пространство линии горизонта. Слово «нечеловечьей» — угловатое, неправильное, но ёмкое, имеет сильную эмоциональную окраску и простонародное звучание в отличие от ярких, но более классически правильных образов оригинала:

«Un matin nous partons, le cerveau plein de flamme,
Le coeur gros de rancune et de désirs amers,
Et nous allons, suivant le rythme de la lame,
Berç;ant notre infini sur le fini des mers:»

«Однажды утром мы отбываем, с пылающей головой
И сердцем, отягощённым злобой и горькими желаниями,
И мы продвигаемся, следуя ритму волны,
Укачивая нашу бесконечность на конечности морей»

Предположим, Марина Цветаева. Если бы Адриан Ламбле «стянул» у неё образы и музыку «Плаванья», она после выхода книги в 1929 году обязательно узнала бы и как-то отреагировала (ведь с конца 1925 по 1939 год она жила во Франции). И не к а к — т о отреагировала бы, а с присущей ей страстностью «взорвалась» (выражение Цветаевой). Однако её письма того периода полны жалоб на распроклятый быт, на хроническое безденежье, на невнимание издателей — только не на то, что её обокрал некий Адриан Ламбле.

А что если Адриан Ламбле — псевдоним Марины Цветаевой?

Почему бы нет? Жорж Санд привила вкус к звучным мужским именам. Дочь Эредиа выпускала свои книги под псевдонимом Жерар д’Увилль. Попутно я вспомнил, как Брюсов напечатал в издательстве «Скорпион» книгу, якобы сочиненную женщиной: «Стихи Нелли с посвящением Валерия Брюсова», а французский поэт Пьер Луис внушил всем, что «Песни Билитис» — не что иное, как его перевод сочинения древнегреческой поэтессы, подруги Сафо…

Кстати, эти строки как нельзя лучше подтверждают удалённость от Бодлера, потому что в его стихотворении речь идёт об А л ь б а т p о с e; пингвин же никогда не встречается среди бодлеровских героев. Если бы Марина Цветаева работала тогда над переводом «Цветов Зла», она, конечно, не допустила бы такую ошибку. Поэтому неудивительно, что спустя несколько лет она сообщила В. H. Буниной о скором выходе с в о и x стихотворений (письмо от 20 марта 1928 года). Бодлер, по-видимому, не только не «втискивался» тогда в творчество Марины Цветаевой — она о «Цветах Зла» просто не думала.

Начиная с 3-й строфы первая часть «Плавания» становится более динамичной по характеру, чем «Le Voyage». Цветаевские путешественники стремительно несутся вперёд, подталкиваемые её непрестанными тире, повторяющимися глаголами движения, эллиптическими предложениями и добавочными восклицательными знаками:

«Les uns, joyeux de fuir une patrie infâ;me;
D’autres, l’horreur de leurs berceaux, et quelques-uns,
Astrologues noyés dans les yeux d’une femme,
La Circé tyrannique aux dangereux parfums.
Pour n’ê;tre pas changé en bê;tes, ils s’enivrent
D’espace et de lumiè;re et de cieux embrasés;
La glace qui les mord, les soleils qui les cuivrent
Effacent lentement la marque des baisers.»

«Одни, с радостью покидающие свою постыдную родину;
Другие, испытывающие ужас к своему очагу, и некоторые,
Астрологи, утонувшие в женских очах,
Тиранической Цирцеи, полной опасных ароматов.
Дабы не обратиться в скотов, они опьяняются
пространством, и светом, и пылающими небесами.
Жгучий лёд, опаляющее их до цвета меди солнце
медленно стирают отметины поцелуев.»

«Mais les vrais voyageurs sont ceux-là; seuls qui partent
Pour partir; coeurs légers, semblables aux ballons,
De leur fatalité jamais ils ne s’écartent,
Et, sans savoir pourquoi, disent toujours: Allons!
Ceux-là; dont les désirs ont la forme des nues,
Et qui rê;vent, ainsi qu’un conscrit le canon,
De vastes voluptés, changeantes, inconnues,
Et dont l’esprit humain n’a jamais su le nom!»

А следовательно, и превращаться в Адриана Ламбле не было смысла.

Как же в таком случае она написала «Плаванье»? Сначала я предположил, что мысль о нём возникла в 1929 году после появления книги Ламбле. И не мысль даже, а п p e д ч у в с т в и e, желание более оригинального перевода. M о й Пушкин. M о й Бодлер… Желание могло возникнуть спонтанно, из досады, из обиды поэта на другого поэта за то, что некоторые стихи Бодлера перевёл н e т а к. И одновременно из восхищения: «Путешествие» перевёл хорошо. Настолько хорошо, что запомнила целые строфы. Заняться переводом всех «Цветов Зла» д л я д у ш и не было возможности, но выкроить время для «Плаванья» как-то удалось. Адриан Ламбле оказался той «картой и эстампом», по которым Марина Цветаева ориентировалась. Её перевод великолепен. Сопоставление с Адрианом Ламбле ставит под сомнение не столько оригинальность, сколько п e p в о з д а н н о с т ь цветаевского «Плаванья». Да в конце концов и не важно, что она выстроила корабль по его чертежу. Важно, что корабль не наткнулся на рифы, доплыл до конца.

С этого момента он начал вести рассеянную жизнь, вызывавшую у его родных большое беспокойство. Им, впрочем, известна была только внешняя сторона этой жизни: дружба с литературной богемой и женщинами двусмысленного общественного положения, беспорядочное времяпрепровождение, нежелание вступать в высший свет, знакомство с которым могло бы дать ему генеральское звание отчима, отсутствие каких-нибудь видимых плодов того труда, о котором он постоянно мечтал и говорил. То, что этот же период жизни, столь беспорядочной и неприличной на их взгляд, был для молодого поэта и периодом глубокой внутренней работы, серьёзной подготовки к избранной деятельности, что для него не проходило даром знакомство с тёмными углами огромного города, с грязными предместьями, где копошится рабочий люд, и жалкими мансардами, где ютится низший сорт богемы, — об этом родители Бодлера не имели представления. Когда Шарль объявил им, что он решил посвятить себя литературе, они были поражены, как громом. «Как изумились мы, — вспоминает потом его мать об этом периоде, — когда он вдруг отказался от всего, что хотели для него сделать, пожелал украсть у самого себя крылья и стал писателем… Какое разочарование в нашей внутренней жизни, до тех пор такой счастливой! Какая печаль!» Глухая семейная борьба длилась несколько лет. Это по её поводу написано Бодлером полное глубокой горечи и вместе кроткой резиньяши «Благословение», пьеса, которою открывается сборник «Цветов зла».

Уже в это раннее время Бодлер завязал отношения со многими крупными деятелями тогдашней литературы и искусства: Урлиаком, Жераром, Бальзаком, Левавассером, Делятушем. Рассказывают, что Бальзак и Бодлер случайно наскочили один на другого во время прогулки, и это комичное столкновение, вызвавшее у обоих смех, послужило поводом к знакомству: полчаса спустя они уже бродили, обнявшись, по набережной Сены и болтали обо всём, что приходило в голову. Бальзак стал одним из любимых писателей и литературных учителей Бодлера. Внешность последнего в тот светлый юношеский период друзья описывают самыми идеальными красками. К сожалению, эта «божественная красота» скоро поблёкла под зноем душевных мук и жизненного горя; однако и впоследствии Бодлер сохранил лицо, обращавшее на себя общее внимание. Худощавый, тонкий, изысканно-просто одетый во всё чёрное, он ходил медленными, мягкими ритмическими шагами…

Родители имели, во всяком случае, достаточно мотивов тревожиться образом жизни своего сына. В ужас должны были прийти они, прочитав, например, одно из тогдашних его стихотворений: «Не блестящая львица была моя любовница; нечувствительная ко взглядам насмешливого света, красота её цветёт лишь в моём печальном сердце. Чтобы купить себе башмаки, она продавала свою любовь; но смешно было бы, если бы подле этой бесстыдницы я стал корчить из себя святошу, я, который продаю свою мысль и хочу быть писателем. Порок несравненно более тяжкий: она носила парик» и т.д.

Надо думать, что стихотворение это не есть целиком плод действительности, а, по крайней мере наполовину, является данью романтическому «бунту», который охватил французских поэтов того времени, но и половины было достаточно, чтобы родители Шарля, страшно встревоженные, решили принять относительно него крайние меры. После нескольких бурных семейных сцен молодой поэт принуждён был покориться и в мае 1841 года сел в Бордо на корабль, который должен был отвезти его в Индию. Мать Бодлера надеялась, что путешествие подействует на него отрезвляющим образом, даст другое направление его мыслям. Но с первых же дней пути самая мрачная печаль охватила юного странника, и вскоре тоска по родине превратилась у него в настоящую болезнь. Не радовали его ни картины не виданной до тех пор природы, ни яркие краски южного неба, ни горячее тропическое солнце — он с каждым днём худел и таял, как воск. Впоследствии сам Бодлер, до крайности любивший всякие мистификации, рассказывал своим друзьям, будто он долгое время жил в Калькутте, занимаясь поставкой мяса для английской армии; благодаря этим фантастическим рассказам создались целые легенды относительно его путешествия. Но биографический материал безжалостно разрушает все эти легенды. Положительно известно, что путешествие длилось всего лишь десять месяцев и что капитан корабля, перепуганный болезнью Бодлера и уступая его собственным настояниям, ещё с острова Св. Маврикия или, самое большее, с о. Бурбона отправил его на попутном корабле обратно во Францию. Таким образом, Индии-то он и не видал вовсе!… Тем не менее, не подлежит сомнению, что эта короткая поездка в тропические страны оставила в душе поэта неизгладимый след, который мы находим всюду в его произведениях: с этих пор мечты его постоянно уносятся на далекий восток, к полуденному солнцу, под которым растут такие странные цветы и деревья с опьяняющими ароматами…

В феврале 1842 года Бодлер вернулся в Париж и, через два месяца достигнув совершеннолетия, получил свою долю отцовского наследства. Старший брат Клод предпочёл получить землю. Шарль — деньги. Капитала в 75 тысяч франков, казалось, было вполне достаточно для безбедной жизни в течение многих лет, но в руках ветреного поэта сумма эта скоро растаяла и заменилась ещё огромными долгами, ставшими несчастием и проклятием всей его остальной жизни. Искренно или из желания оригинальничать и поражать друзей Бодлер утверждал, что вынес из своего путешествия культ чёрной Венеры и не может более глядеть на белых женщин. Действительность вскоре зло подшутила над этой страстью, и фигурантка одного из маленьких парижских театров, в которую Бодлер влюбился, мулатка Жанна Дюваль на всю жизнь забрала его в руки. Связь эта была поистине роковою для Бодлера. По единогласному свидетельству друзей и знакомых поэта, в этой Жанне не было ничего замечательного: ни особенной красоты, ни ума, ни таланта, ни сердца, ничего, кроме безграничного эгоизма, корыстолюбия и лёгкомыслия. Но, сойдясь с нею и, быть может, вначале полюбив её вполне искренно, Бодлер считал уже потом долгом чести не покидать до конца эту несчастную. Она всячески обманывала его, разоряла, вводила в неоплатные долги, надевала ему петлю на шею, а он кротко и покорно выносил всё, никогда никому не жалуясь, не пытаясь даже порвать эту неестественную связь со своей «belle ignorante», как называл он Жанну Дюваль в стихах. Как многие из женщин цветной расы, Жанна имела пристрастие к спиртным напиткам и ещё в молодые годы была поражена параличом. Бодлер поместил её в одну из лучших лечебниц и, отказывая во всём себе, устроил там самым комфортабельным образом. Но, любя веселье и ненавидя от всей души скуку, Жанна, не успев ещё хорошенько поправиться, поспешила выйти из больницы и поселилась на этот раз в одной квартире с поэтом. Надо думать, что этот период совместной жизни с фривольной, невежественной и взбалмошной женщиной был для него особенно тяжёл; тем не менее он терпеливо вынес несколько лет такой жизни. Даже в самые последние годы, находясь уже в добровольном изгнании в Бельгии в когтях полной нищеты, Бодлер не переставал помогать Жанне; не забывала и она его, — даже в то время, когда он лежал уже на смертном одре, продолжая громить письмами, в которых требовала денег и денег… После смерти поэта впав в страшную нищету, и она вскоре умерла где-то в госпитале.

Конечно, такая несчастная связь не могла не оставить в душе поэта мрачных следов. Живя в такой среде, где мало встречалось порядочных женщин, и судя о них по Жанне и по другим образчикам большею частью того же типа, он, естественно, должен был приобрести самые странные и дикие взгляды на их счёт. Он считал женщину одною из обольстительных форм дьявола; он выражал даже удивление тому, что её пускают в церковь.

С конца 1840-х годов Бодлер начал также увлекаться сочинениями знаменитого американского писателя Эдгара По, усиленно переводя их на французский язык. Несомненно, что у обоих авторов было в некоторых отношениях сильное духовное родство, и благодаря ему-то Бодлер любил По такой страстной, доходившей до болезненного обожания любовью. Начиная с 1846 года, он переводил его вплоть до самой смерти, последовавшей в 1867 году, переводил с изумительным трудолюбием, необыкновенной точностью и верностью подлиннику, так что до сих пор по справедливости признаётся образцовым и неподражаемым переводчиком американского поэта. До какой страстности доходила эта мистическая любовь Бодлера к По, видно из его интимного дневника последних лет жизни, где наряду с покойным отцом он считает дух Эдгара По своим заступником перед высшим милосердием…

Долго медлил Бодлер с обнародованием своих оригинальных стихотворений, и только летом 1857 года сборник «Цветов зла» увидел наконец свет. Автору было в это время уже 36 лет…

В 1861 году выходит уже второе издание «Цветов зла» с прибавлением 35 новых пьес, в том числе «Альбатроса», «Маленьких старушек», по поводу которых Гюго выразился, что Бодлер создал «новый род трепета» (1е nouvean frisson), и «Путешествия», этого оригинального гимна смерти, который таким мрачным аккордом заключает сборник.

С начала 1862 года мы видим поэта уже в полной власти у страшного недуга. Постоянные нервные боли, рвоты и головокружения отныне уже не переставали его мучить. Иногда он появлялся ещё в увеселительных местах, но мрачный, нелюдимый, пугая своим видом молодых девушек. Куда девалось его былое остроумие, весёлая болтливость и страсть к фланёрству, сменившаяся теперь жёлчным недовольством всем окружающим! Влюблённый когда-то в Париж, в его шумную жизнь, в его блеск и грязь, роскошь и нищету, красивые приманки и гноящиеся язвы, теперь он чувствовал к этому отвращение. Параллельно с ходом болезни росли и долги, охватывая его железным кольцом нужды и нравственных обязательств… А между тем литературный заработок Бодлера был ничтожен. Этот род труда и вообще давал в те времена во Франции очень мало, за исключением разве двух-трёх знаменитостей, а творческая производительность Бодлера была к тому же удивительно невелика, благодаря отчасти его строгому отношению к своему таланту, а отчасти и лености. Трудолюбие, которое он так высоко ценил, ставя даже выше вдохновения, в нём самом было очень мало, и сохранилось немало анекдотов о том, к каким уловкам прибегал он для обуздания своей лени и как последняя всё-таки одерживала большею частью верх. Теперь, с развитием болезни, о больших литературных заработках нечего было и думать. В довершение несчастья издатель Бодлера и друг его, Пуле де Малясси, погорел, и Бодлер, как всегда благородный и самоотверженный, счёл своим долгом связать отныне свою судьбу с его судьбою и разделить с ним все последствия краха. Наконец он ухватился за предложение бельгийских художников прочесть в Брюсселе ряд публичных лекций об искусстве и, уже совсем больной, поехал туда в апреле 1864 года, окрылённый новыми надеждами. Первые лекции имели огромный успех, но все мечты вскоре разлетелись прахом, так как антрепренер надул и вместо обещанных 500 франков за лекцию стал платить сначала по 100, а потом и по 50 фр., — сумма, совершенно недостаточная даже для скудного существования. Скоро поэт возненавидел Бельгию всеми силами души: и люди, и природа — всё внушало ему здесь полное отвращение. Народ бельгийский кажется ему грубым, эгоистичным, исполненным всяческих пороков, деревья представляются чёрными, цветы лишёнными запаха, Брюссель вонючей и грязной клоакой… Под влиянием болезни и нужды дух поэта, и без того склонный к меланхолии, омрачается всё сильнее и сильнее. Но вернуться немедленно в Париж он не хотел, так как решил вернуться туда лишь со славой, исполнив все свои обязательства. Он приготовляет книгу о Бельгии (от которой остались лишь отрывки), где хочет излить всю свою жёлчь против этой страны, всю свою ненависть к этому народу… Много работать, однако, не удаётся, потому что болезнь продолжает делать своё страшное дело и идёт вперёд гигантскими шагами…

Бодлер умер 46 лет от роду.

Точно так же, как Байрон был созданием революционной эпохи и её могучего, протестующего духа, Бодлер и его пессимистическая поэзия были порождением другой эпохи, когда нищета и подавленность одних, испорченность и развращённость других классов достигают своего апогея, а между тем над этою бездною «зла», из которой несутся одуряющие запахи его ужасных «цветов», не светит уже маяк надежды. Неудавшаяся революция 1848 года и последовавший за нею государственный переворот 2 декабря погасили этот светоч и водворили над Францией и над всей Европой удушливый мрак тоски и отчаяния. Я не думаю, конечно, приравнивать титана поэзии Байрона к Бодлеру, таланту несравненно менее крупному и заметному, но хочу только сказать, что как тот, так и другой одинаково были выразителями духа своего времени, один — начала нынешнего столетия, другой — середины и, пожалуй, даже конца его. Байрон глубоко разочарован и в прошлом, и в настоящем состоянии человечества, тому и другому равно гремят его проклятия. Но при всей «свирепой ненависти» (выражение Гёте о Байроне) к современному человеку и делам рук его на дне души поэта всё же остаётся луч надежды на лучшее будущее, неумирающей веры в идеал человечности, свободы и справедливости. В более душное и мрачное время жил Бодлер, и его пессимизм, полученный в наследство от Байрона, успел сделать значительный шаг вперёд: скорбный взор поэта видит идеал уже в каком-то неопределенном туманном отдалении, на высоте, почти недоступной человеку…

Отсюда те безотрадные картины, которые Бодлер даёт нам в своих «Цветах зла». Рисуя разврат и пороки буржуазии, грязь и нищету рабочих классов, он не находит у своей лиры ни одного утешительного звука, ни одного светлого тона. В больших городах зло и страдание жизни наиболее концентрируются, и вот Бодлер является по преимуществу певцом больших городов, Парижа в особенности. В «Le crepuscule du soir» и «Le crepuscule du matin» он дает небольшое, но столь яркое и сильное изображение Парижа, равного которому французская литература не знает: Франсуа Коппе, стяжавший первую свою славу на таких же изображениях Парижа, и Эмиль Золя, великий мастер этого рода описаний, оба лишь развили и расширили содержание маленьких пьесок Бодлера.

Однако он не остаётся только холодным и бесстрастным изобразителем нищеты, порока и разврата современного общества. Сочувствие его всегда на стороне несчастных, униженных и обездоленных — это слишком ясно чувствуется по той любви и нежности, с которыми он рисует их.

Источник

• ← лучшие стихи на украинском языке
• лучшие стихи набокова о любви →