Страдание как смысл жизни
Доктор Франкл и смысл страдания
26 марта – день рождения великого психиатра и философа Виктора Франкла, создателя логотерапии. Его пациенты учились находить смысл в болезни, в страдании, в самой смерти
26 марта – день рождения великого психиатра и философа Виктора Франкла (1905-1998), создателя логотерапии. Он лечил людей не лекарствами и не гипнозом, а смыслом. Его пациенты учились находить смысл в любом, самом неприглядном и мучительном существовании – в болезни, в страдании, в самой смерти.
Он знал о страдании больше других
Труд Франкла о логотерапии «Врачевание души» был распродан за три дня, а книга о концлагере «Человек в поисках смысла» был издан суммарным тиражом почти в 10 млн экземпляров и вошла в десяток книг, оказавших самое большое влияние на американцев (на жителей других стран, безусловно, тоже, но опрос проводила библиотека Конгресса США). До него психотерапевты в качестве основных принципов жизни называли стремление к удовольствию или власти – таких реальных, осязаемых, притягательных. А тут – какой-то эфемерный смысл…
В середине ХХ века утверждение поиска смысла как главной мотивации человеческой жизни явилось сенсацией. Сегодня, в эпоху популярного психологического чтива, это, мягко говоря, не ново. Мы научились защищаться от боли (а лучше – отмахиваться от чужой) шаблонными мудростями: «Любой новый опыт полезен», «Необходимо принимать брошенные судьбой вызовы», «По крайней мере, это сделает тебя сильнее», «Спрашивай не «почему?», а «зачем?»…
Называю эти фразы шаблонными не ради умаления их мудрости. Она – есть, она глубока и сомнению не подлежит. Но, будучи превращенной в назидательный слоган – не работает. Смысл способен исцелять лишь тогда, когда он выстрадан, рожден в муках, когда найден в ходе упорных поисков.
Повторить путь поисков Франкла – не приведи Господь. Из таких мест мало кто возвращается живым, а тем более обогащенным. Свою логотерапию (от греческого слова «логос» – в значении «смысл») психиатр из венского гетто вынашивал и создавал в нацистских концлагерях. Он знал о смысле страдания больше, чем кто бы то ни было. В его устах назидательная истина переставала быть таковой и становилась путеводной нитью для пациента.
Взгляд в прошлое
Он лечил людей не лекарствами и не гипнозом, а смыслом. Его пациенты учились находить смысл в любом, самом неприглядном и мучительном существовании – в болезни, в страдании, в самой смерти. «Врач, – пишет Франкл, – … всегда будет испытывать что-то подобное стыду, находясь у постели неизлечимо больного, ибо …он не в состоянии вырвать эту жертву из тисков смерти. Больной же становится героем, смело встречающим свою судьбу; он не сдается, ибо принимает свою участь с тихим страданием. Таким образом, последние моменты его жизни становятся истинным достижением в метафизической области».
Он часто сравнивал жизнь с отрывным календарем. Пессимист отрывает листочки и выбрасывает со скорбью. Оптимист бережно складывает в стопочку, делая на них дневниковые заметки. Работая в качестве психотерапевта со смертельно больным человеком, Франкл просил его оглянуться назад и вспомнить все хорошее, что было в жизни.
Неужто это не имело смысла, неужто исчезнет бесследно?
Нет, – соглашался пациент, – так быть не может.
Кто-нибудь может сделать небывшим, например, счастье, которое вы испытали? Или добро, с которым вы встречались в жизни? То, чего вы добились, что осуществили?…
Никто не может зачеркнуть это!
Или то, что вы мужественно и честно перестрадали? Может кто-нибудь устранить это из вашего прошлого?
Такими нехитрыми вопросами он подводил человека к изменению точки зрения на болезнь и приближающийся конец, на прошедшую жизнь, которая вдруг стала казаться тому лишенной смысла.
«Логотерапевт в самом безнадежном случае, – говорил Франкл, – не отказывает пациенту в праве на утешение».
За это стремление его критиковали. Утешение не входит в задачи психотерапии. Но человек, который занимался групповой терапией в бараке Освенцима, знал, что делал.
… И вера в будущее
В 1941 году Виктор Франкл совершил невероятный и, казалось бы, совершенно бессмысленный поступок. На протяжении долгих месяцев он пытался получить американскую визу, чтобы бежать из нацистской Австрии. А когда, наконец, получил, понял, что не может бросить стариков-родителей, которых ждал концлагерь. Франкл знал, что ничем не в силах помочь, но – остался. Скоро вся семья оказалась в лагере. Вернулся только Виктор.
В концлагерях Франкл пытается смотреть на собственные переживания отстраненно – как психолог. Шок, апатия – вот стадии, через которые проходили узники. И, конечно, он и там оставаясь врачом, пытался нащупать и тут же применять на практике методы психологической помощи. То, что ему удалось выработать в лагере, применимо для любой критической ситуации, в которой может оказаться человек – будь то тяжелая болезнь, утрата близких, потеря чего-то очень важного в жизни.
Вот пример из довоенной жизни Франкла (Я намеренно привожу его – как менее хрестоматийный. Книгу о лагерном опыте Виктора Франкла – «Человек в поисках смысла» – не поленителсь, кто не читал, прочитайте целиком. Она невелика и невероятна, в ней почти нет ужасов, зато очень много жизни, силы и веры. Доктор надиктовал ее всего за девять дней).
В конце 1920-х годов Франкл – студент медицинского отделения Венского университета – переживал серьезный личностный и профессиональный кризис. В то время на психотерапевтическом небосклоне сверкали две ярчайшие звезды – Зигмунд Фрейд и Альфред Адлер, основатели двух венских школ психотерапии. Попытки Франкла примкнуть и к одной, и ко второй – оставили после себя лишь горькое разочарование, временную утрату веры (он рос в семье правоверных иудеев, а после лагеря стал экуменистом) и вообще жизненных ориентиров. На брошенный жизнью вызов пустоты и бесцельности он отвечает тем, что с головой окунается в общественную и благотворительную деятельность. Организовал сеть бесплатных психологических консультаций для молодежи (в Вене тогда бушевала эпидемия самоубийств выпускников гимназий), поддерживал молодых безработных, много выступал, говорил о смысле жизни, читал лекции в «народной школе». Он не мог знать, какой смысл имеет вся эта работа. Как мог студент помыслить, что очень скоро станет основателем третьей венской школы психотерапии (так называют логотерапию), наряду с легендарными старшими коллегами?! Между тем, первые наброски будущей методики он сделал именно тогда, в конце 1920-х, готовя беседы и лекции. Кстати, после университета Франкл семь лет будет работать с несостоявшимися самоубийцами в кризисном стационаре, где пригодится и опыт молодежных консультаций.
Своих соседей по баракам Освенцима он «лечил» тем, что помогал им думать о будущем. У узников оно было не просто туманно и непредсказуемо. Его – не было у обитателей Освенцима, как не было вообще ничего, в буквальном смысле слова. Но без мыслей о завтра нельзя. «Заключенный, который потерял веру в будущее – свое будущее – обречен. С потерей веры он теряет также и духовную стойкость; он позволяет себе опуститься и стать объектом душевного и физического разложения… Тому, кто больше не видел ни смысла своей жизни, ни цели, ни стремлений, … незачем было переносить ее тяжесть. Он скоро погибал», – пишет Франкл.
Трагический оптимизм
Со временем он выработает концепцию, которую назовет «трагическим оптимизмом». Жизнь в критических, тяжелейших обстоятельствах становится чередой вызовов, которые надо ежечасно и ежеминутно принимать, вопросов, на которые надо отвечать, так находя свой смысл и всякий раз – свое маленькое будущее. Здесь речь не о смысле жизни вообще – раздумья на эту глобальную тему могут завести в тупик и в буквальном смысле погубить – а о решении конкретных задач, уникальных для каждого. В каждую минуту жизнь открывает человеку множество разных возможностей, главное – не упустить их и делать правильный выбор, беря за него ответственность. Тогда – как бы ни были тяжелы обстоятельства – жизнь не может казаться бессмысленной.
Есть шанс погибнуть завтра в газовой камере, есть шанс избежать ее; твоя задача: делать все, чтобы, по крайней мере, не снижать своих шансов на жизнь – вот суть такого подхода к жизни.
Конечно, случались моменты, и не раз, когда Франкл был близок к крайнему отчаянию, после которого – гибель. Он умудрился протащить с собой в лагерь рукопись книги о логотерапии, а после утратил ее – то ли в санпропускнике, то ли в тифозном бараке. Спустя некоторое время собрался с силами – и начал работу заново, найдя где-то огрызок карандаша и подбирая клочки бумаги. Переплавленные в адской лагерной топке концепции будущей теории обрели иное содержание и смысл.
Смысл страдания
Но что может придать смысл жизни в аду?
Созидательный труд – как показывает пример доктора Франкла.
Любовь: в самые тяжелые моменты, на грани жизни и смерти, он вспоминал о жене и мысленно разговаривал с ней.
Природа и искусство: «В лагере человек мог привлечь внимание товарища к прекрасному зрелищу заката, когда солнце просвечивает сквозь высокие деревья баварских лесов (как на знаменитой акварели Дюрера) – именно в этих лесах мы строили огромный подземный военный завод».
Но главное, что смысл есть и в самом страдании, и в смерти.
Если верить, что они имеют смысл, который нам не дано постичь, можно выдержать все.
Смысл – наверху
Для верующего логотерапия открывалась во всей полноте.
– Разве не возможно, что Бог хочет увидеть, как Анастасия будет переносить страдание? И может быть. Он должен будет признать: «Да, она была очень мужественна», – говорил Франкл больной раком женщине, и та исцелялась от депрессии.
Человеку, потерявшему в концлагере жену и шестерых детей, врач цитировал псалом, где сказано, что Бог видит все наши слезы. Тот сокрушался, что дети ушли как невинные мученики, а он сам никогда не станет достойным такой участи.
– Годы страданий смогут очистить вас от ваших грехов и вы присоединитесь к ним там, – возражал психотерапевт, и пациент уходил утешенным.
За открытую религиозную позицию Франкл подвергался критике от коллег. Не секрет, что одной из причин рождения психотерапии на стыке столетий явилась утрата человечеством веры в Бога – и психотерапевт, использующий религиозные категории, словно бы грешил против самой профессии.
В 1949 году он защитил докторскую диссертацию, посвященную связи психотерапии и религии, изданную в виде книги «Подсознательный Бог». При этом Виктор Франкл всегда стремился подчеркнуть, что логотерапия не была ни религиозной, ни нравственной проповедью, но за скобками в его текстах и записях консультаций всегда стоит Высший смысл (Сверхсмысл, как он называл его). В работе с людьми он не стремился выводить его из-за скобок раньше времени или навязывать неготовому принять такое «лекарство» пациенту.
Рассказывая о сущности логотерапии в нерелигиозной аудитории, Франкл приводил аналогию с лабораторной обезьяной, у которой постоянно берут пункции для изготовления противополиомиелитной сыворотки. Она не может знать, ради чего мучается. «Разве нельзя представить себе, что есть еще другое измерение, мир выше человеческого; мир, в котором вопрос об окончательном смысле человеческого страдания найдет ответ?»
Смысл, по Франклу, нельзя изобрести или придумать, его можно только отыскать, причем не внутри себя и даже не в пределах видимого мира. Упование на искусственные ценности (например, успех или даже счастье) и придуманный смысл он уподоблял лазанью по канату, подброшенному в воздух. Этот канат надежен лишь когда крепко привязан к чему-то очень прочному и сильному наверху. Гарантию, что он выдержит наше карабканье по нему, может дать только вера, только Бог. И тогда ничего не страшно.
Мы просим подписаться на небольшой, но регулярный платеж в пользу нашего сайта. Милосердие.ru работает благодаря добровольным пожертвованиям наших читателей. На командировки, съемки, зарплаты редакторов, журналистов и техническую поддержку сайта нужны средства.
Страдание. Две стороны одной медали
В нашем обществе принято страдать. Страдают все.
Складывается впечатление, что страдание заложено в нашем «генетическом коде». Так ли это? Давайте проверим. Начнём с определения термина страдание. Определений много. Мне нравится вот это:
То есть в «норме», когда мы страдаем мы посылаем сигнал сами себе о саморазрушении и тогда, по идее, должен активироваться наш инстинкт самосохранения и мы должны ограничить /сократить/прекратить наши страдания. Почему этого не происходит? Предлагаю 5 вариантов ответа на Ваш выбор.
1. Страдания могут быть способом редукции внутреннего напряжения
Дело в том, что в некоторых случаях страдания цикличны. Определённая категория людей накапливает негатив (любой, не дифференцированный) по частям, повышая его концентрацию до порогового значения и дальше рефлекторно прорабатывает, сбрасывает его через страдания. Далее этот цикл повторяется.
2. Страдания могут быть способом коммуникации.
3. Страдания могут быть способом подсознательного манипулирования
Большинство людей воспринимает страдания других с жалостью и желанием помочь. Возникает эффект сострадания, который очень часто проявляется в удовлетворении невербального запроса страдающего.
4. Страдания могут быть способом структурирования жизни
Ещё одна конфигурация страдания, позволяющая на весьма длительный промежуток времени заполнить пустоту и отсутствие цели в собственной жизни. Такой саморазрушительный способ (говорю об этом без сарказма и злой иронии) проживания жизни со временем превращается в «стройную» Я – концепцию.
Основных видов Я – концепций, в основе которых «заложено» страдание как
Процесс и смысл одновременно, всего три:
Все пять типов страдания, которые были описаны выше, имеют одно общее свойство.
Они перестали быть только процессом чувствования, а стали формой взаимодействия человека с внешней средой, социумом. А если уж совсем называть вещи своими именами – иррациональным механизмом психологической защиты.
Мысль о том, что страдать может быть выгодно, далеко не нова. Ниже представлены основные предположения, почему люди выбирают страдание:
2. Неизвестность будущего
3. Низкий уровень ответственности
4. Общественное мнение и т. д.
Убедительно? На мой взгляд, не очень. Давайте, в качестве примера, проанализируем страдания, которые поддерживаются страхом перемен.
Для того, чтобы убедиться что из-за страха перемен страдают далеко не все,
Обратимся к типологии.
Страдание – это удел специфической категории людей.
Есть мнение что в основе предрасположенности к страданиям лежат следующие специфические факторы:
1. Эффект искаженного самовосприятия
Основные базовые потребности страдающего представлены ниже:
Суть этого феномена заключатся в двойственной природе самого страдания, как психологического явления.
Для того, чтобы прекратить страдание, надо приложить усилие, то есть увеличить степень страдания хотя бы на время! Эгоцентрически изменённое сознание страдальца не способно допустить такой поворот ни под каким соусом. Он и так страдает, куда уж хуже.
Справедливости ради, надо признать что существует и прямо противоположный подход к освобождению от страдания и называется он «метод парадоксальной интенции».
Разработан этот метод В. Франклом ещё в 1929 г., официально опубликован в 1947 г. Суть метода (применительно к страданию) сводится к тому чтобы страдалец заставлял себя страдать в 100, 1000, 10000 раз сильнее, чем он это делает сейчас и желательно без перерыва. Парадоксальность метода будет заключаться в том, что чем сильнее человек будет заставлять (именно заставлять насильно) себя страдать, тем быстрее эта интенция начнёт уменьшаться и исчезнет. Это достигается за счёт «дистанцирования» себя от «себя страдающего».
3. Внутренний монолог
Неотъемлемая часть страдающего человека. Содержание монолога может быть самое разное, для нас с вами принципиально важным является место действия данного монолога. Практически всегда – это либо прошлое, либо будущее. Почему не настоящее? Очень просто. Прочитайте вслух утверждение: «Мне плохо сейчас». Чувствуете? Что-то не так. Наше сознание требует уточнений и доказательств. Что плохо? Что происходит? Что можно сделать, чтобы стало лучше? «Сейчас» требует включённости в реальный жизненный контекст сегодняшнего дня. Включённость предусматривает другой уровень активности и, в конечном счёте, появление ВЫБОРА. Страдающий человек отрицает выбор, точнее так – он отрицает варианты выбора
(Потому, что уже выбрал страдание).
Получается, что страдание является инструментом саморазрушения и тогда (по этой логике) нам нужно всегда от него отказываться, избегать или блокировать? Наркоманы, игроманы, алкоголики и другие «зависимые» люди так и делают. Для всех остальных открыто принципиально другое видение:
Страдание, как инструмент достижения цели
Прошу Вас прочитать, не торопясь, две цитаты ниже.
«Человек может претерпеть тяжелейшие испытания, если он видит в них смысл. Вся трудность заключается в создании этого смысла. Чувство ширящегося смысла существования выводит человека за пределы обыденного приобретения и потребления. Если он теряет этот смысл, то тотчас же делается жалким и потерянным». Карл Густав Юнг «Архетип и символ»
Страдание есть таинственное самоцеление человека, его тела и души: это он сам борется за обновление внутреннего строя и лада своей жизни, он работает над своим преобразованием. Избавление уже началось, оно уже в ходу; и человек должен прислушиваться к этому таинственному процессу, приспособляться к нему, содействовать ему. Можно было бы сказать: «Человек, помоги своему страданию, чтобы оно верно разрешило свою задачу. Ибо оно может прекратиться только тогда, когда оно справится со своей задачей и достигнет своей цели». Иван Ильин « Поющее сердце. Книга тихих созерцаний»
Получатся, что страдание имеет смысл, когда оно имеет смысл?
В истории человечества смысл страдания всегда был достаточно многолик и акценты регулярно смещаются с одного императива на другой. Проведём небольшой эксперимент: после каждого слова в столбце просто подставьте «. Через страдание».
Возвращение (к истокам)
Ну как? Мы видим, что смысл страдания так или иначе всегда ассоциирован с духовным ростом. Ничего не имею против, но в социуме этот духовный рост не может не быть локализован в реалиях повседневной жизни, то есть на уровне нового поведения. Осознанного поведения.
На схеме показана трансформация страдания в изменения через осознание под действием группы факторов. Давайте попробуем проанализировать подробно каждый из этих факторов.
Фактор 2 Прозрение
Мне близок тезис о том, что осознание сопровождается определённым прозрением. Предполагаю, что это прозрение скорее комплекс эмоций и мыслей, нежели какая-то моно реакция. Мой опыт работы с клиентами пережившими/прожившими страдания позволяет разделить феномен прозрения на следующие типы:
Интересно то, что это качественно новое состояние, которое несёт в себе прозрение, имеет не только информационную, но и энергетическую составляющие. Сочетание информации и энергии в сознании человека образуют потребность в действии, которая реализуется в виде первичного импульса. Человек «оживает».
Изменения, произошедшие/происходящие в человеке, подводят черту под прошлыми страданиями.
В заключении немного практических советов:
1. Вы чувствуете свою вину и это мучает Вас?
Обратитесь за профессиональной психологической помощью.
Ваше чувство вины и «искупление» вины совершенно разные вещи. Чувство вины может вас разрушить, а искупление должно и может создать из Вас что-то новое, более ценное для себя и других.
2. Вы страдаете и не можете остановиться? Обратитесь за профессиональной психологической помощью.
Отчаяние от отчаяния: почему нам жизненно важно страдать
Теории и практики
Человек обращается к психологу или психотерапевту, отчаявшись найти цель жизни, считал Виктор Франкл и на этом строил свой метод лечения — логотерапию. В своей книге «Доктор и душа: Логотерапия и экзистенциальный анализ», которая вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн», он пишет, что способность страдать важна не меньше, чем способность радоваться: без горя наша жизнь была бы неполной. T&P публикуют главу о смысле страданий и «благородном несчастье».
Обсуждая вопрос о смысле жизни, мы разделили все ценности на три возможные категории: мы говорили о творческих ценностях, ценностях переживания и ценностях позиции. Первая категория осуществляется в действии, а ценности переживания — в пассивном восприятии мира (природы, искусства), в котором «Я» реализует себя. Ценности же позиции воплощаются повсюду, там, где роковое, то, что невозможно изменить, принимается как таковое. Существует неисчерпаемое количество возможностей, как принять такую ситуацию. А значит, человеческая жизнь обретает полноту не только в свершениях и радостях, но и в страданиях!
Такое рассуждение останется непостижимым для тривиальной этики успеха. Стоит присмотреться, и мы убедимся, что в нашем первичном, повседневном суждении о ценности и достоинстве человеческого бытия уже раскрывается такая глубина переживаний, в которой события сохраняют значимость вне зависимости от успеха или провала, вообще независимо от эффекта и последствий. Богатство внутреннего осуществления вопреки всякой «неуспешности» по-настоящему раскрывается нам в великих произведениях искусства. Достаточно вспомнить такие примеры, как «Смерть Ивана Ильича» Толстого: здесь описывается мещанское существование, бессмысленность которого становится ясна человеку лишь непосредственно перед неожиданно надвинувшейся смертью. Осознав прежнюю бессмысленность, этот человек в последние часы жизни вырастает далеко за свои пределы, к тому внутреннему величию, которое задним числом наполняет смыслом всю его, казалось бы, напрасную жизнь. То есть жизнь может получить окончательный смысл не только благодаря смерти (героической), но и в самой смерти. И жертва не только придает смысл жизни, но и в тот момент, когда жизнь рушится, она может достичь полноты.
Отсутствие успеха не означает отсутствие смысла. Это становится очевидно, если оглянуться на собственное прошлое и перебрать свои любовные истории. Спросите себя честно, готовы ли вы позабыть печальные любовные переживания, вычеркнуть из своей жизни нерадостные или даже мучительные эпизоды. Тут-то человек и понимает: эта полнота страдания — отнюдь не пустое место. Напротив, в страданиях он рос, в страданиях достиг зрелости, оно дало человеку больше, чем дали бы удачные эротические похождения.
В целом человек склонен переоценивать позитивные и негативные оттенки своих переживаний, удовольствие и неудовольствие. Придавая им столь большую значимость, он проникается несправедливыми претензиями к судьбе. Мы уже обсудили, как человек во всех смыслах «рожден не для удовольствия», и мы уже поняли, что удовольствия и не могли бы придать жизни человека смысл. А раз они не придают смысл, то и недостаток удовольствий не может жизнь этого смысла лишить. И искусство снабжает нас убедительными примерами ценности простого, непосредственного переживания без окраски — вспомните, как мало значит для наслаждения музыкой, в мажоре решена мелодия или в миноре. И не только незавершенные симфонии Бетховена принадлежат к драгоценнейшим музыкальным сокровищам, но и «Патетическая соната».
«Само отчаяние и освобождает человека от причин для отчаяния»
Так в эмоциях человека открывается глубокая мудрость превыше всякой рациональности — она даже противоречит рациональной полезности. Присмотримся к аффектам горя и раскаяния: с утилитаристской точки зрения оба могут показаться бессмысленными. Ведь оплакивать что-то безвозвратно утерянное столь же бесполезно с точки зрения «здравого смысла» и даже противно логике, как и раскаиваться в неизгладимой вине. Однако для внутренней истории человека горе и раскаяние весьма ценны. Оплакивая человека, которого мы любили и утратили, мы каким-то образом продлеваем его жизнь, а раскаяние воскрешает виновного и освобождает его от вины. Предмет нашей любви и нашего горя объективно, в эмпирическом времени, утрачен, но субъективно, во внутреннем времени, сохранен: горе удерживает его в настоящем. Раскаяние способно, как пишет Шелер, растопить вину: вина не будет снята с того, кто провинился, но сам он, морально переродившись, воскреснет. Эта возможность плодотворно преобразить события во внутренней истории не противоречит ответственности человека, но состоит с ней в диалектических отношениях. Вина пробуждает ответственность, но ответственен человек с точки зрения реальности, в которой ни один шаг невозможно вернуть обратно, самое малое его решение в жизни и самое великое остаются навсегда. Ничто не может быть смыто из сделанного и упущенного. Но лишь на поверхностный взгляд может показаться противоречием возможность внутренне отмежеваться от поступка в акте покаяния и, проживая внутреннее событие раскаяния, сделать внешнее событие в моральном плане как бы и не бывшим.
Шопенгауэр, как известно, сокрушался о человеческой жизни, подвешенной маятником между нуждой и скукой. В действительности оба состояния наполнены глубоким смыслом. Скука — постоянное memento*.
* Memento mori — напоминание о смерти (лат). Без уточнения — напоминание о чем-то неприятном, страшном.
Что вызывает скуку? Бездействие. Но действие совершается не для того, чтобы избавить нас от скуки, а скука дана нам для того, чтобы мы постарались избежать бездействия и были верны смыслу своей жизни. Жизненная борьба держит нас в постоянном напряжении, поскольку смысл жизни утверждается и исчезает в зависимости от исполнения заданий, это «напряжение» сущностно отличается от невротической жажды ощущений или истерической потребности в стимулах.
* Бесчувственная меланхолия (лат.)
Как глубоко укоренена в человеке вера в осмысленность эмоций, показывает такой факт: существует разновидность меланхолии, при которой основной симптоматикой является не постоянная печаль, как это обычно бывает, но, напротив, пациенты жалуются, что никогда не чувствуют печали, не могут выплакаться, что они холодны и внутренне будто мертвы — это так называемая melancholia anaesthetica*. Кто сталкивался с подобными случаями, тот знает, что едва ли возможно большее отчаяние, чем отчаяние человека, который разучился грустить. Этот парадокс вновь убеждает нас в искусственности принципа счастья — это психологическое построение, не имеющее соответствия в действительности.
«Существуют ситуации, когда человек способен реализовать себя только подлинным страданием»
Так или иначе любая ситуация предоставляет человеку шанс для реализации ценностей — творческих или же ценностей позиции. «Нет такого положения, которое человек не мог бы облагородить либо действием, либо терпением» (Гете). Можно бы даже сказать, что и в терпении присутствует некое «действие», поскольку речь идет о подлинном терпении, об умении переносить судьбу, которая не может быть изменена действием или предотвращена бездействием. Лишь такое «правильное» страдание есть подвиг, лишь это неотвратимое страдание наполнено смыслом. Этот моральный подвиг страдания не чужд и повседневному опыту обычного человека. Например, он вполне поймет такую историю: много лет назад при награждении английских скаутов высшая награда досталась трем мальчикам, которые лежали в больнице со смертельным недугом, но сохраняли мужество и бодрость и стойко переносили страдания. Их страдания получили признание как настоящий «подвиг», превзошедший достижения (в более узком смысле слова) всех прочих скаутов.
«Жизнь не есть что-то, она всегда лишь возможность для чего-то» — эти слова Геббеля подтверждаются различными возможностями либо придать судьбе (то есть изначально и по своей природе неизменному) форму, то есть реализовать творческие ценности, либо, если это окажется подлинно невозможным, осуществить ценности позиции, отнестись к этой судьбе так, чтобы совершить человеческий подвиг «правильного» страдания. Может показаться тавтологией, если сказать, что болезнь предоставляет человеку «возможность страдания», но, понимая «возможность» и «страдание» в указанном выше смысле, мы получаем совсем не банальное высказывание еще и потому, что между недугом, в том числе душевным, и страданием есть существенное отличие. Разница заключается не только в том, что больной не всегда страдает. Бывает и такое страдание, которое никак не связано с болезнью, фундаментальное человеческое страдание, то страдание, которое по сути и смыслу входит в человеческую жизнь. Встречаются даже случаи, когда экзистенциальный анализ применяется для того, чтобы вернуть человеку способность к страданию, в то время как психоанализ готов возвратить ему лишь способность к удовольствиям или способность к достижениям. Существуют ситуации, когда человек способен реализовать себя только подлинным страданием. А как упускают порой «возможность действия», которую предоставляет жизнь, так упускают и возможность истинного страдания, и возможность реализовать ценности позиции. Становится понятно, почему Достоевский боялся оказаться недостойным своих мук. Мы также понимаем теперь, какое свершение может быть в страдании пациента, который борется за то, чтобы стать достойным своей муки.