лучший перевод дон кихота на русский
Лучший перевод дон кихота на русский
Наверняка, обращаете внимание на перевод книг, которые читаете. Бывает до жути костроязычный перевод классики, а бывает очень хороший. Заметила тенденцию, что в продаже книги не всегда с лучшим переводом, так что за этим нужно строго следить.
Поделюсь своими впечатлениями.
«Остров пингвинов» А. Франс.
«Дон Кихот» Сервантес.
Сравните-ка сами переводы Карелина и Любимова. Я, конечно же, за перевод Любимова, дилема напомнила мне вариант переводов Дынник-Венгерова: один костноязычный, другой высокохудожественный, хорошо стилизованный и понятный.
В.Карелин: Стихи найдены были недурными, только Вивальдо казалось, что высказываемые в них подозрения не подтверждали слухов, ходивших о добродетели Марселы.
Н. Любимов: Слушателям песнь Хризостома очень понравилась, однако ж чтец заметил, что она противоречит тому, что он слышал о скромности и благонравии Марселы, ибо Хризостом ревнует ее, подозревает, сетует на разлуку и тем самым бросает тень на Марселу и порочит ее доброе имя.
Н. Любимов: Дабы рассеять ваши сомнения, я должен сказать вам, сеньор, что страдалец наш сочинил эту песню, находясь в разлуке с Марселой, разлучился же он с ней по собственному желанию, в надежде, что разлука распространит и на него свой закон, но влюбленного в разлуке все тревожит и все донимает, вот почему Хризостома донимали воображаемая ревность и ложные подозрения, как если бы у него были к этому поводы.
В. Карелин: Вивальдо собирался прочесть еще один лист, спасенный от огня, когда взор его остановился на чудном видении, внезапно поразившем взоры всех, пришедших воздать последний долг Хризостому. Это была Марсела. Прекраснее, чем говорила о ней молва, она показалась на вершине скалы, у подножия которой лежало тело злополучного влюбленного. Те, которым доселе [очередной архаизм] не приходилось видеть ее, пораженные ее красотой, глядели на нее в немом удивлении; да и те, которые видали [опять устаревшая форма] ее уже, были одинаково изумлены и очарованы при ее появлении. [её, её, её и её]
Н. Любимов: — Ваша правда, — согласился Вивальдо.
Прочитать еще одну рукопись, из тех, которые он спас от огня, ему помешало чудесное видение, внезапно представшее перед ним; по крайней мере, все сочли это видением, но то была пастушка Марсела: она появилась на вершине горы, у подошвы которой пастухи рыли могилу, и была она так прекрасна, что красота ее мгновенно затмила блеск своей собственной славы. Те, что видели ее впервые, молча вперили в нее восхищенные взоры, но и те, которым часто приходилось видеть ее, были поражены не меньше тех, кто никогда ее раньше не видел.
«Дон Кихот» – русский и тайный
В 1920-е годы, когда занавес опустился еще не полностью, какие только ценности не перемещались тайно через границу! К истории одного перевода
Останки великого Сервантеса и жены его Каталины де Салазар, потерянные было на целых три с половиной столетия, наконец-то найдены в Мадриде и идентифицированы. «Пресвятая Дева не оставила их своим попечением», как сказал бы рыцарь печального образа. И можно теперь обратиться к несуетным размышлениям.
В этом году – 400 лет выхода второго тома похождений хитроумного идальго. Случай уникальный: чьи еще вторые тома обладают какой-то особой историей? Разве что роман о другом «Доне» – тихом –коллективной переделке белогвардейского черновика. Но у нас речь не об этой анаграмме ХХ века, а о классике на стыке позднейшего Ренессанса и Нового времени.
«Тихок Дон» (простите, «Дон Кихот») – книга с исключительно драматической судьбой. Первые четыре «части» (авторское деление) появились «в Мадриде» в 1605 году. Книга имела умопомрачительный успех, ее перепечатывали и в самой Испании, и за границей – с ведома и без уведомления автора. А коварный плагиатор Авельянеда (под этим именем скрылся священник-доминиканец Алонсо Фернандес де Сапата) поспешил осенью 1614-го отпечатать «Второй том хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского».
Возможно, Авельянеда прослышал о работе Сервантеса над продолжением своей успешной книги. И полгода спустя после появления «Лжекихота» вышел настоящий второй том, который Сервантес, чтобы отмежеваться от фальсификатора, вынужден был назвать «Второй частью» и возвысить своего героя-идальго до кабальеро (рыцаря).
Вот 400-летие «Второй части», считающейся наивысшим литературным достижением испанского классика, и отмечается ныне.
У русской версии романа тоже есть своя закулисная история.
В августе 1921 года испанист и португаловед Григорий Леонидович Лозинский (1889-1942) бежал на лодке из Петрограда в Финляндию. Он опасался ареста по Таганцевскому делу, поскольку был близким другом и издателем Николая Гумилева. Перед ночью побега он даже перебрался в квартиру близкого друга и тайно, на прощание, встречался с братом Михаилом, который уже провел по тому же делу «три дня на венском стуле» в ЧК на Гороховой.
Тем не менее, никакого политического шлейфа Григорий Лозинский за собой не оставлял и, добравшись до Парижа, вступил, как ни в чем не бывало, в академическую переписку с оставшимися в Петрограде коллегами – востоковедом Игнатием Крачковским, редакцией издательства «Всемирная литература» (где лежали подготовленные им переводы), историками, писателями, библиофилами.
К середине 1920-х, когда «Всемирная литература» закрылась и ее основные силы перебрались в разраставшееся издательство «Academia» (созданное поначалу для выпуска сочинений Платона и современной историософской литературы), в узком кругу ленинградских друзей-переводчиков возникла идея привлечь Григория Леонидовича к грандиозному замыслу новых изданий мировой классики. Энергичный редактор Александр Александрович Смирнов написал в Париж и предложил Лозинскому и его другу Константину Васильевичу Мочульскому участие в переводе «Дон Кихота».
«У нас, – писал Смирнов 25 марта 1923 года, – расцвет: Москва предложила нам издать серию архи-классиков в новых переводах: Божественную Комедию, том Шекспира, Раблэ, Дон Кихота, Боккаччо и мн. др. У нас сомнение – кому дать Раблэ и Дон-Кихота. Пока не нашли кому, т.е. предлагающие взяться не внушают полного доверия в смысле научности и литературности (издания должны быть капитальными: с примечаниями, статьями и т.п., в роде Брокгауза-Ефрона), а лица достойные отказываются (например, Кржевский – от Дон Кихота). У меня мелькнула мысль – не взялся ли бы Котя
и Вы – за Раблэ и Дон Кихота. [. ] сейчас я не могу еще предлагать Вам и К. этого официально, но все же напишите скорее, что думаете принципиально об этом».
Григорий Леонидович поначалу отказался, но в 1927, после настойчивых просьб Смирнова, дал согласие, тем более, что «Academia» в те годы неплохо платила (35 рублей за печатный лист, то есть за 24 страницы на машинке), а на эти гонорары парижанин мог покупать необходимые ему новые книги не по западным, а по советским ценам.
Переписка с эмигрантом шла через издательство, научные контакты (по естественным и отчасти гуманитарным дисциплинам) вплоть до самого конца 20-х перерезаны еще не были, и успеху замысла, казалось бы, ничто не мешало. Огромный донкихотовский объем текста был поделен между несколькими переводчиками. В первом и втором томах участвовали парижские соседи и друзья Лозинский и Мочульский, в Советском Союзе – Елизавета Ивановна Васильева (та самая Черубина де Габриак) и редакторы Смирнов и Борис Аполлонович Кржевский. Неизвестно, какой вклад успела внести Васильева в эту работу, поскольку в декабре 1928 года она скончалась в ташкентской ссылке, но с «Academia», пусть и посмертно, ее судьба все же оказалась связанной: в 1934 году Смирнов выпустил ее перевод старофранцузской повести в стихах «Мул без узды» Пайена из Мезьера.
Работа продвигалась быстро, но так же быстро стало понятно, что открыто указать в издании имена эмигрантов не получится. Испанистка Мария Толстая впервые опубликовала письмо Смирнова из архива Г. Лозинского:
Первый том вышел в 1929 году. В нарушение принятых в «Academia» правил, ни дата сдачи в набор, ни дата подписания в печать в томе не указаны (по крайней мере, в моем экземпляре). Письмо Смирнова Лозинскому позволяет отнести выход книги к лету-осени. На титульном листе значилось: «Перевод под редакцией и с вступ. статьями Б.А.Кржевского и А.А.Смирнова». Том украшали 67 иллюстраций испанского художника Валерио Ириарте, общая орнаментация книги – Сергея Пожарского.
Вероятно, из-за неожиданного сокращения числа переводчиков второй том задержался на целых три года. К тому времени не то что упоминать заграничных участников, но и находиться с ними в деловой переписке стало невозможно. Поскольку первая книга успела уже разойтись, ее в 1932-м решили допечатать, сменив оформление корешка и крышек под суперобложкой, но ничего не тронув внутри. Первый том теперь сопровождался пометкой: «Издание 2-е» и вышел из типографии на полгода позже второго. В результате, в продаже оказалось в общей сложности 16 тысяч экземпляров первого тома (в разных переплетах) и 10 тысяч – второго.
Между тем, изначально поставленную перед переводчиками культурно-филологическую задачу Александр Смирнов в своем предисловии сформулировал внятно и определенно:
«. Стиль Сервантеса крайне разнообразен. Он весьма изменчив и, в зависимости от трактуемых тем (пастушеские сцены, вставные новеллы, бытовые картины, общие рассуждения, комические эпизоды и т.п.), бывает патетическим, лирическим, витиеватым, шутливым, наивно-простодушным, нарочито-грубоватым. Персонажи Сервантеса говорят далеко не одинаковым языком. Особенную трудность представляет передача речей самого Дон Кихота и Санчо Пансы. Первый говорит не только напыщенным слогом, но и устарелым языком, почерпнутым им из рыцарских романов. Речь второго, пересыпанная пословицами и прибаутками, носит ярко народный отпечаток. Авторы перевода пытались посильно передать все эти стилевые оттенки, равно как и бесчисленные каламбуры, антитезы, выразительные повторы и другие прикрасы художественной речи, испещряющие испанский текст «Дон Кихота».
Двухтомник Сервантеса с замолчанными именами допечатывался «Academia» в 1934-35 годах (и опять почему-то сперва вышел второй, а через год – первый том), а затем другими издательствами в 1937, 1949 и 1997 годах, пока, наконец, издательством «Наука» в 2003 году он не был включен в серию «Литературные памятники». Ответственный редактор академик Николай Балашов во вступительной статье писал о существовании двух равноценных переводов «Дон Кихота» –»безупречного перевода питерского “анонима» и «тоже совершенного перевода» Николая Любимова: «Цитировались же в научной литературе оба, как классика переводческого искусства. Каждый из переводов имел свою специфику. Перевод Н.М.Любимова был отмечен фразеологической виртуозностью русских эквивалентов, а перевод «Academia» специфическим для петербургской переводческой школы стремлением к максимальной точности передачи смысловых нюансов испанского».
Перевод испанской и португальской классики был не единственным занятием Григория Лозинского. Поселившись в одном из очень русских – 15-м аррондисмане Парижа, он стал профессором старофранцузского языка в Сорбонне, редактором газеты (позднее – журнала) «Звено», товарищем председателя парижского Общества друзей русской книги и редактором «Временника» этого общества, регулярно выступал на страницах русской и французской печати, комментировал Пушкина, преподавал в русской гимназии, учил иностранные языки, коих, по разным подсчетам, знал, кажется, двадцать два, включая пять мертвых. На столике у его смертного одра лежал учебник финской грамматики.
«Григорий Лозинский, – по мнению переводчика и писателя Всеволода Багно, – один из первых блестящих представителей испанистики в России, фактически почти состоявшийся и, в то же время, как бы несостоявшийся, потому что его полет как испаниста был прерван. Покинув родину, он, уже во Франции, занимался популяризацией русской культуры. Естественно, переход, такой перелом, был, в общем, во благо русской культуры в мире, но при этом для него самого, который мог стать совершенно блестящим, уникальным и одним из первых испанистов России… Он только заявил о себе, а потом уехал».
Окончил свои дни Лозинский в оккупированном Париже. Его друг и соредактор Яков Полонский, находившийся в свободной зоне Франции, в Ницце, сообщал друзьям в письмах о новостях, доходивших из столицы.
«Из Парижа, – писал он в январе 1941-го, – получаю регулярные известия от Лозинского. Ему тоже тяжеловато в материальном отношении, так как исчез основной источник его дохода – журнал «Le mois». Но он утешает себя тем, что пока не платит квартирной платы. Конечно, не отапливается. Пристроил буржуйку».
В апреле 41-го: «С Лозинскими переписка как-то сократилась, прекратилась. Трудно вести ее долго на казенного образца открытках».
И, наконец, в мае 42-го: «Он скончался 11 мая в госпитале при Институте Кюри от редкой и малоизвестной болезни mycosis fungaedes – разновидность саркомы. Мы очень тяжело переживали его кончину. 20 лет почти мы работали вместе, встречались по нескольку раз в неделю, было столько общих интересов. Так мало теперь порядочных и принципиальных людей. А он был именно таким».
О смерти Григория Леонидовича сообщить в Россию во время войны возможности не было никакой. Прошло несколько лет, и когда после победы одна из французских слависток отправилась в Ленинград в поисках каких-то архивных документов, она попросила вызвать ей в качестве консультанта Михаила Лозинского. Разбирая вместе бумаги, она улучила момент и прошептала ему о смерти брата.
Похоронен Григорий Леонидович вместе со своей матерью Анной Ивановной на кладбище Сен-Женевьев де Буа под Парижем.
Принято говорить: но для русского читателя он по-прежнему здесь, в русских переводах. Так, вроде бы, и случилось, но судьба его оказалась дамой с характером: запрет на имя растаял сам собою, истлели чекистские чары, и переводчик сперва незримо, а потом черным по белому вернулся в советские издания. Например, в «Библиотеке всемирной литературы» брежневских времен перевод Эсы де Кейроша (с подписью Г. Лозинский) преспокойно выпущен в томе под номером 127. Вероятно, в головах сработала культурная путаница: Г. Лозинский, М. Лозинский. Цензура не повела бровью.
Зато в культурно-свободные времена, на страницах престижнейшей серии «Литпамятники» академик Н. Балашов, в статье, восстанавливавшей в отношении Григория Леонидовича историческую справедливость, дважды назвал его Георгием и ни разу – Григорием.
Если бы только такие курьезы преследовали память переводчика! Три года назад в Мюнхене в одночасье сгорел дом Марины Григорьевны, его единственной дочери, – со всем архивом, документами и старинной коллекцией библиофильских шедевров. Среди которых были и первые издания обоих томов «Дон Кихота». 400-летней теперь уже давности.
На фоне всего, что мы знаем о братопредательской эпохе 1920-1930-х годов, не перестает удивлять одно простое обстоятельство: за все это время никто ни разу не донес куда следует на дерзкую переводческую контрабанду. Не настучал, не настрочил, не сигнализировал. Какие все-таки порядочные люди работали в издательстве «Academia»! А может быть, как сказал бы хитроумный идальго, того хотели «Господь Бог и его Благословенная Матерь».
Иван Толстой
Другие статьи и программы здесь: Герои Ив.Толстого
Мигель де Сервантес Сааведра «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»
Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский
El ingenioso hidalgo Don Quijote de la Mancha
Другие названия: Дон Кихот
Роман-эпопея, 1615 год
Язык написания: испанский
Перевод на русский: — Н. Осипов (Неслыханный чудодей, или Необычайные и удивительнейшие подвиги и приключения храброго и знаменитого странствующего рыцаря Дон Кишота) ; 1791 г. — 1 изд. — Б. Энгельгардт (Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский, Дон Кихот) ; 1977 г. — 10 изд. — Н. Любимов (Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский, Дон Кихот) ; 1980 г. — 5 изд. — Л. Яхнин (Дон Кихот) ; 2002 г. — 4 изд. — Н. Любимов; стихи в переводе М. Лозинского (Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский) ; 2003 г. — 1 изд. — М. Ватсон (Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский, Дон Кихот) ; 2010 г. — 3 изд. — В. Карелин (Дон Кихот) ; 2012 г. — 1 изд. — Н. Любимов; стихи в переводе Ю. Корнеева (Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский.) ; 2012 г. — 1 изд. Перевод на украинский: — Н. Лукаш, А. Перепадя (Премудрий гідальго Дон Кіхот з Ламанчі) ; 2005 г. — 1 изд. — М. Иванов (Вигадливий ідальго Дон Кіхот Ламанчський, Дон Кіхот) ; 2011 г. — 2 изд. — Б. Лета (Вигадливий ідальго Дон Кіхот Ламанчський) ; 2018 г. — 1 изд.
Повесть о странствиях и приключениях непутевого рыцаря Дон Кихота и его верного оруженосца Санчо Панса. Книга ставшая классикой, а имя Дон Кихот нарицательным.
Обозначения: 
циклы 
романы 
повести 
графические произведения 
рассказы и пр.
— «Дон Кихот» 1957, СССР, реж: Григорий Козинцев
Издания на иностранных языках:
Доступность в электронном виде:
Перечитал, продираясь сквозь архаизмы и сноски. Поразился тому, что это написано чуть ли не во времена Ивана Грозного. ну, да это — отдельный раговор.
Не нужно быть историком, чтобы понимать — эта книга, как мощнейший подземный гул. Судороги грядущих землетрясений, внезапный выброс из недр земли фонтана лавы.
Знаете, мы все помрём. Канут в Лету тонны книг и миллиарды террабайт. а история о том, как нищий чокнувшийся дворянин (нищий телом, но облагородившийся духом) отправился исправлять мир — останется.
Быть может, она будет зваться по-другому, да и приключения будут другими. Но его слуга и друг — Санчо Панса (о, это отдельный разговор, этот хитрый мужик — соль земли испанской, российской, немецкой, английской, американской etc.) — всегда будет присутствовать в этой истории.
Присутствовать, как персонаж.
В истории европейской литературы Сервантес представляется мне титаном «переходного периода». Это уже не средневековый мастер бурлеска Рабле, но еще и не отчетливый сатирик Свифт и не просветитель Вольтер. Стиль Сервантеса в его главном произведении неподражаемо (просто неподражаемо!) ироничен, но не язвителен, философичен, но далек от нравоучения. Различные вставные новеллы, вроде «Истории о безрассудно любопытном», напоминают истории «Декамерона». Но в этих рассказах, хоть и отмеченных печатью велеречивости и многословия, и более литературных чем реалистичных, чаще доминирует не авантюрно-плутовское начало, а общечеловеческое содержание, понятное всем и во все эпохи. (Хотя, надо признать, будь эта «История о безрассудно любопытном» напечатана не в «Дон Кихоте», а каком-нибудь другом месте, едва ли кто-нибудь обратил на неё внимание.)
Комичен ли образ Дон Кихота? Безусловно, в романе немало по-настоящему смешных эпизодов, особенно это касается первого тома (например, сцена, где Дон Кихот и Санчо одновременно испытывают на себе действие «чудесного» эликсира). Но, как всегда бывает в настоящем искусстве, комичность и трагичность Дон Кихота идут рука об руку. По ходу рассказа становится понятным, что это образ-зеркало, связующее звено повествования, помогающее создать эпическую картину жизни в Испании того времени. Ведь Дон Кихот вместе с Санчо Пансой всегда находятся, как говорится, в гуще событий; они естественным образом встречаются с людьми самых разных сословий и рода занятий, попадают и в гористую пустыню и во дворцы вельмож. Часто автор даже «забывает» о своем герое и пускается в рассуждения на самые разные темы. Дон Кихота постигло «самое странное безумие» — он посвятил свою жизнь принципам, не могущим, как будто, существовать в мире без того, чтобы ежечасно не подвергаться осмеянию и издевательствам, вроде тех, что устраивают над ним и Санчо герцог и герцогиня — «дьявольская чета», по выражению В. Набокова. Но разве мало «нормальных» людей, особенно в современную эпоху массового клипового сознания, поклоняющихся столь же химерическим (но далеко не всегда столь же безобидным) фетишам, как и «странствующее рыцарство», и притом ни в малейшей степени не обладающих добротой и бескорыстием Дон Кихота? Хотя, конечно, и безобидным Дон Кихота считать нельзя. Но сквозь безумие Дон Кихота проступает его (обще)человеческая суть, которая парадоксальным образом ставит его выше всех своих врагов, настоящих и мнимых. Сервантесу удается говорить о высокой и низкой сторонах жизни без пафоса, но с истинно человеческим достоинством. Дон Кихот есть возмущение, символ, хотя и гротескный, вечного вызова существующему миропорядку. Недаром некий человек в Барселоне говорит Дон Кихоту, что тот, мол, не только сам безумец, но и делает безумцами всех, кто вступает с ним в общение. Не менее значим, безусловно, и образ верного оруженосца Санчо, «человека из народа». Чего стоят одни только его бесконечные пословицы! Рыцарь и оруженосец дополняют друг друга лучше чем Холмс и доктор Ватсон, но то литература уже другого плана и другого уровня. В критике существует точка зрения, согласно которой Дон Кихот и Санчо представляют собой единого героя романа, настолько их личности отражают и пародируют друг друга. С. Моэм назвал Дон Кихота единственным абсолютно оригинальным литературным героем во всей(!) мировой литературе.
«Дон Кихот», конечно, не унылый «бытовой» роман, но в высшей степени реалистический, настоящая, яркая, осязаемая жизнь запечатлена на его страницах. «Авантюрные эпизоды сменяются бытовыми. Густой, сочный и пряный быт является основным фоном всех событий романа.» (П.И. Новицкий, один из переводчиков Сервантеса 20-х годов XX в.) Тем не менее, автор не чужд иногда и гротеска. Например, когда персонажи в начале второго тома обсуждают выход первой части романа, а далее и вторую часть приключений Дон Кихота. Правда, в последнем случае речь идет уже о «подложном Дон Кихоте». Первые же главы романа в силу своего необычного сюжета могут вообще восприниматься как фантастические, особенно в юном возрасте (вспоминаю свои детские впечатления). В. Набоков в «Лекциях о Дон Кихоте» замечает: «Обратите внимание, мельницы в описании Сервантеса кажутся нам совершенно живыми». Я бы добавил, что столь же живыми кажутся фигурки кукольного театра, которые Дон Кихот изрубил мечом во втором томе. Но подлинная фантастика заключается в том, что на постоялом дворе (I-й том) как бы случайно оказываются одновременно участники многих занимательных историй, которые, естественно, имеют счастливую развязку. По сути, это управление случайностями со стороны автора (а ведь он сам тоже упоминается среди героев своего романа!), или «эквифинальная магия», по выражению К. Фрумкина.
В целом, второй том романа менее романтичен и более жесток, чем первый. Здесь гораздо более находим мы едкой сатиры и внимания автора к явлениям современной ему общественной (религиозной) жизни. Трудно, на мой взгляд, в полной мере оценить это произведение, эту «великую историю», трудно, что называется, воздать ей должное в нескольких словах. Философские глубины, очарование искусства, заключенные в ней, открываются бесконечно при каждом новом прочтении. Впечатления от романа копятся постепенно и незаметно и затем вдруг как бы обрушиваются на читателя в печальном финале, потому что судьба Дон Кихота не может оставить нас равнодушными. История, которая, как казалось, не должна иметь конца, заканчивается. Бывают книги очень популярные и читаемые, иным присуждают престижные литературные премии. Но едва ли возможно предсказать, сколько лет читательского внимания суждено тому или иному «шедевру». Е. Дрозд в своей статье «Волны в океане фантастики» заметил, что нет ничего более мертвого, чем прошлогодний бестселлер. В «Дон Кихоте» так же как, может быть, в «Илиаде», заключена одна из вечных тайн искусства. Я думаю, что «Дон Кихота» следует не только читать и перечитывать, но и слушать аудиокниги и радиопостановки (по поводу аудиокниг замечу, что исполнение Владимира Шевякова — М.: МедиаКнига, 2010 г., и соответствующий перевод М. Ватсон превосходны. Хотя переводы — отдельный вопрос.), смотреть экранизации — лучшая из которых «Житие Дон Кихота и Санчо» производства СССР, 1988 г. (Грузия-фильм, совместное производство). В пользу такой рекомендации свидетельствует то, что живое слово этой книги, проистекающее из истинного единения творца и творения, звучит на разных языках уже четыре столетия: «Для меня одного родился Дон Кихот, а я родился для него; ему суждено было действовать, мне — описывать; мы с ним составляем чрезвычайно дружную пару — назло и на зависть тому лживому тордесильясскому писаке, который отважился (а может статься, отважится и в дальнейшем) грубым своим и плохо заостренным страусовым пером описать подвиги доблестного моего рыцаря, ибо этот труд ему не по плечу и не его окоченевшего ума это дело…»
Очередное доказательство тому, что каждой книге свое время: помнится, я бралась за ДонКихота, еще учась в младшей школе, и с трудом продвинулась дальше первой главы, настолько занудным он мне показался, несмотря на уверения всех окружающих, что это смешно. Сейчас пошло не просто лучше, а вообще отлично: я оценила и что действительно смешно, и прекрасный перевод Любимова (представляю, что все это, особенно языковые каламбуры, было весьма непросто провернуть). Причем вторая часть понравилась мне, пожалуй, даже больше первой: если первая все-таки весьма классическая сатира, так сказать, «в лоб», то вторая, с чтением героями рассказов о самих себе и приключениями, специально подстроенными заинтересованными лицами — уже чистый постмодернизм. И если в первой части безумие ДонКихота и овечье терпение Санчо подчас вызывают все же легкое раздражение, то во второй остается только заинтересованность, что же еще с ними случится.
По сюжету говорить, само собой, ничего не требуется — даже не читая оригинала, я и так вполне неплохо его представляла за счет ноосферного влияния. Но что меня искренне поразило и порадовало — как здорово сделан роман с точки зрения многообразия техник, особенно восхищают многочисленные стихи из серии «К ослу», а также речи (и авторские отступления, и монологи ДонКихота). Я ожидала чего-то более скучного именно за счет однообразности, а получила натуральный цветник всех размеров и сортов, какие могла, видимо, создать современная Сервантесу испанская литература. Притом, что в ДонКихоте принято ценить именно сюжетную часть (как сатирическую или с моралистической подоплекой, не суть важно), мне едва ли не больше нравится то, как именно написано и переведено, и подражание стилям рыцарских романов, и шутки Санчо в особенности. Выход из тени фигуры автора — вообще один из наиболее любимых мной приемов в литературе, хоть и весьма банальный, зато эффективный. За счет этого меня очень порадовал пролог второго тома.
Вообще, надо признаться, большая заслуга Сервантеса — в том, что, написав сатиру на некую черту более ли менее современного ему общества, он сделал это очень по-доброму, так, что всем понравилась. Я некоторое время игралась с идеей о том, что можно было бы написать какого-нибудь «нового ДонКихота» на наших российских реалиях. Взяв за основу всем опротивевшие романы о попаданцах, скажем (Представьте, некий неудачник лет 30 с гаком, как это принято в таких романах, начитавшись этой дряни, издаваемой сериями даже без указания имен авторов, потому что список негров был бы слишком велик, воображает в меру своих скудных знаний, что он попал в период монгольского нашествия или, скажем, Великой отечественной. С вытекающим восприятием одних групп населения как «врагов», а других как «друзей», квестами и тд. Но чем дольше я об этом думала, чем яснее понимала, что если смотреть на потенциальное разворачивание событий с реалистичной точки зрения, получится очень тяжело и страшно, потому что читателя вместе с героем с разбегу столкнет с теми сторонами жизни, на которые мы предпочитаем закрывать глаза, будь то воришки в метро или коррумпированная полиция. А если писать нереалистично, то и смысла нет).
Возвращаясь к Сервантесу — искренне жаль, что ДонКихот у него только один, и вызывает по здравому размышлению зависть, как ему удалось удержать такой немаленький текст на таком высоком уровне. Как только начинает казаться, что роман сейчас сползет в нечто предсказуемое (будь то предсказуемые шутки, предсказуемая глупость героев, предсказуемое развитие событий), Сервантес немедленно разочаровывает читателя, подсовывая нечто неожиданное. К примеру, очень порадовало губернаторство Санчо и разумность его суда, и этот эпизод как раз создает характер вполне живого персонажа, который при всех недостатках все-таки не является картонной маской. Точно так же и ДонКихот, когда ему случается переругиваться с Санчо (как старые супруги, да!) ведет себя не просто разумно и логично (что является только изнанкой его безумия), но как вполне натуральный нормальный живой человек. За счет таких деталей очень скрашивается «масочность» персонажей (по крайней мере, основных). Священник и цирюльник — вообще любимейшие мои персонажи, особенно священник, которого в наши дни с полным основанием назвали бы образованным троллем, который всегда рад поржать за чужой счет, и при этом выходит из всех историй чистеньким и как бы непричастным к происходящим непристойностям. Эта парочка, так же как и племянница и кухарка, очень украшают и разбавляют. Герцогская пара на их фоне выглядит несколько надуманно, хотя и прекрасно играет свою роль умножения всеобщего безумия.
Только представьте себе: первая часть романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» была издана, когда на Руси правил царь Борис Годунов; тем удивительнее, что роман этот до сих пор издаётся большими тиражами и люди во всех частях света продолжают его читать. Уже одним этим он заслуживает того, чтобы считаться уникальным.
Даже те, кто не читал эту книгу, имеют представление о том, кто такой Дон Кихот, главный герой романа. Это яркий пример человека заблуждающегося. Заблуждения вообще свойственны природе человека. По сути, мы живём в обществе донкихотов, зачастую предпочитая видеть мир не таким, каков он есть, а таким, каким нам хочется его видеть. В образе Дон Кихота эта склонность к заблуждениям показана гипертрофированной, но внутри каждого из нас скрыт подобный странствующий рыцарь. Не потому ли эта книга столь популярна?
Если рассуждать здраво, то Дон Кихот скорее антигерой, чем герой. Он подаёт пример того, как делать не нужно. Это психически нездоровый человек, который в компании также не вполне разумного спутника странствует по дорогам Испании, конфликтует со встречными людьми, нападает на них и калечит. И поскольку в основе его мировоззрения лежат заблуждения, никакой пользы ни себе ни другим его странствия не приносят. Как правило, все приключения Дон Кихота и Санчо Пансы оканчиваются для них ушибами и выбитыми зубами. Поэтому примером для подражания Дон Кихот служить никак не может.
Его спутник Санчо Панса при этом предстаёт довольно таки ведомой личностью. Например, когда Дон Кихот отправляет его с посланием к Дульсинее, тот идёт, но встретив друзей Дон Кихота, которые хотят вернуть Дон Кихота домой, соглашается оказать помощь им, благополучно забывая о поручении своего хозяина. Впрочем, именно такой ведомый человек, как Панса и мог согласиться стать оруженосцем столь безумного рыцаря.
Но, несмотря ни на что, Дон Кихот и Санчо Панса безусловно вызывают симпатию читателей. Первый в моменты просветления предстаёт благородным и образованным, второй сочетает в себе крайнее простодушие с истинной народной мудростью.
Многие элементы «Дон Кихота» нашли отражение в более поздней литературе. Например, в романе есть эпизод, когда друзья Дон Кихота собираются сжечь его библиотеку рыцарских романов, которые повредили его рассудку. При этом священник, отзываясь о них, как о безусловно вредных, знает содержание всех этих книг. Как тут не вспомнить брандмейстера Битти из романа «451 градус по Фаренгейту», который цитирует запрещённые книги?
«Дон Кихот» построен по неустаревающему принципу сериала. Все приключения Дон Кихота и Санчо Пансы — это череда отдельных эпизодов, и только желание автора ограничивает количество этих эпизодов. При этом сюжет романа содержит в себе много ответвлений и вложенных сюжетов — историй второстепенных персонажей. Этих самых персонажей много, они рассказывают свои истории (как правило это любовные истории и чаще всё-таки со счастливым концом). В какой-то момент на постоялом дворе совершенно невероятным образом встречаются едва ли не все персонажи первой книги. Видимо, для того времени такая редкая случайность ещё не считалась большим минусом для сюжета.
Мигель Сервантес создал многоуровневое произведение, соединив реальность с вымыслом. Так, например, в романе два раза упоминается сам Сервантес — в библиотеке Дон Кихота имеется одна из его книг, а один из персонажей упоминает, что был знаком с Сервантесом в алжирском плену. При этом, по словам автора, он не сочинил приключения Дон Кихота, а лишь пересказал книгу мавра Сида Ахмета Бен-инхали. На Бен-инхали можно смело свалить и имеющиеся в книги противоречия. Так вызывающая недоумение ситуация с украденным у Санчо ослом, который в первой книге то появляется, то исчезает, некоторым образом объясняется во второй книге. Другие же моменты так и не объясняются. Например, в первой книге жену Пансы зовут Хуана, а во второй Тереса. После выхода первой книги Дон Кихот стал знаменит, многие герои второй книги стали его узнавать и подыгрывать его безумствам, как сказали бы сейчас — троллить. И если Самсон Карраско, например, желает ему добра, то герцогская чета устраивает Дон Кихоту и Санчо Пансе злые и жестокие розыгрыши. Сервантес во второй книге (в том числе и словами самого Дон Кихота) неоднократно резко критикует так называемого «поддельного Дон Кихота» некого Авельянеды. Это продолжение, написанное другим автором, и побудило Сервантеса написать своё, истинное продолжение приключений Дон Кихота. Дон Кихот даже встречает одного из персонажей той поддельной книги, который был знаком с «ложным Дон Кихотом», что ещё больше смешивает реальность с вымыслом.
Действие «Дон Кихота» происходит в начале 17-го века, книга даёт представление об Испании того времени, когда границы между сословиями уже начинали стираться и брак между представителями, например, знатной семьи и богатой крестьянской ещё считался из ряда вон выходящим, но уже не был невозможным.
Скорее всего «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» понравится не всем, классику читать не всегда просто. Но если у вас появится желание прикоснуться к этому легендарному произведению мировой литературы, Рыцарь Печального Образа будет рад поделиться с вами историями своих странствий.